Qogammetrika

Грядёт крутейшая коллаборация Paperlab x Urban Forum Kazakhstan!

В Астане и Алматы делаем два тематических research cafe: «Как развивать город, не теряя доверия горожан?»

Приглашаем выступить эксперт_ок в области урбанистики, архитектуры, и городского планирования, экологии, исследований городской среды, строительства, госуправления, общественного участия и городского активизма.

Алматы — июль

Астана — август

Язык выступления: казахский или русский.

Заявки принимаем до 28 июня по ссылке.

Сегодня День памяти жертв политических репрессий и голода. На эту дату мы чаще смотрим, как исторический кошмар - “Никогда не забудем”. С большим уважениям к тем, кто был убит за свои убеждения, называем своих детей Алихан, Ахмет, Магжан.

Однако помнить, как старую, страшную историческую страницу недостаточно. Уроки истории должны служить обществу и в других целях (а может и в первую очередь): развивать чуткость, внимательность и критическое мышление.

Я считаю, что политические репрессии стоит рассматривать в призме трагедии лидерства, разнообразия и желаемых изменений, не зацикливаясь на сам механизм жестокости, потому что она модифицируется и адаптируется под сегодняшние реалии. И нам начинает наивно казаться, что репрессия - это слово из прошлого. Но, к сожалению, нет. Может быть, людей не приговаривают к смертным казням, но точно наказывают за убеждения, инакомыслие, лидерство и мечты об изменениях.

Раньше власть была видимой - короли и палачи, современная же растворена в структурах: отношения в школах, архитектура офисов, политические нарративы. Она с переменным успехом пытается производить человека под свои удобства. Мы учимся дисциплинировать себя, адаптируя свое поведение под ожидаемую норму. А о дивергентах пропагандисты сочинят сказки, баюкая ими большинство, чтобы те не испытывали ни капли сострадания к первым. Успех в стране начинает ходить рука об руку с политическим конформизмом. И эти “успешные” с нагрудными медалями в юном возрасте иногда носят имена тех самых Ахметов, Алиханов, не чувствуя в этом никакого противоречия.

Власти форматируют общество и блокируют изменения. Они часто обладают колоссальной иммунной системой к изменениям, виртуозно имитируя инновации (внедрять AI, красивые отчеты и слова с трибун о плюрализме), но при этом полностью воспроизводить старые иерархические структуры и паттерны подчинения.

“Мы не хотим слушать мерзавцев. Мы хотим хоть как-то сопротивляться безобразию. Ведь мы чувствуем, что это оно, как бы нам не внушали иное”

Что я хочу сказать, репрессия не память, а сегодняшняя реальность. Она лишь сменила свои декорации.

Бүгін – саяси қуғын-сүргін құрбандарын еске алу күні. Өкінішке қарай, бұл күнді өткен шақтың есесіне ысыра салу мүмкін емес. Бір ғасыр өтсе де, саяси қудалау мен репрессиялар ешқайда кетпеді. Керісінше, қазіргі саяси өміріміздің ажырамас бөлігіне айналып бара жатқандай...

Осы тұйық шеңберден шыға алмауымыздың бір себебі сол тарихқа лайықты бағаның берілмеуінде деп ойлаймын. "Саяси баға беруге әлі уақыт келген жоқ", "көршінің сиқы анау", деген сияқты сылтаулармен өмір сүріп келеміз. Бірақ, сараптама мен зерттеу арқылы баға беру - қолымыздан келетін іс.

Осыған орай, Paperlab зерттеу орталығының тағылымдама бағдарламасы аясында әзірленген Ұлжан Ержанқызының «Кеңестік тарихты қайта қарау және елдегі музей саясаты: отарсыздануға не кедергі?» атты аналитикалық баяндамасын ұсынамын.

Автор Карлаг мысалында қазіргі музей саясатының неліктен ұлттық сананы отарсыздандыруға ықпал ете алмай отырғанын жақсы түсіндіреді. Біздегі музейлерде репрессиялар жүйелі саяси қылмыс ретінде емес, жай ғана абстрактілі трагедия немесе «стихиялы түрде болған қасірет» ретінде баяндалады. Музей қызметкерлері нақты интерпретация ұсынудан қашқақтап, «бейтараптық» сақтауды жөн көреді. Алайда, отаршылдық пен тоталитаризм контексіндегі мұндай нейтралитет қоғамда саяси апатия мен фатализмді тудырады, дейді Ұлжан.

Опубликовал во "Власти" новую колонку.

Формально она про гастрономию Вашингтона, но на самом деле - про американскую политику, власть и городскую среду. Про то, как через рестораны можно понять, кто сегодня влияет на повестку, где собираются представители старого вашингтонского истеблишмента, а где формируется новая консервативная среда эпохи Trump 2.0.

Во время работы над текстом поймал себя на мысли, что Астана тоже постепенно обзаводится собственной гастрономической картой влияния (про это тоже написал). У нас тоже есть места, где обсуждают проекты, бюджеты, кадровые решения и последние новости. Но если для Вашингтона это уже давно часть политической системы, то в Астане такая среда пока только формируется и, вероятно, ей еще потребуется время, чтобы стать полноценной частью городской культуры.

Получился местами почти социологический очерк о политическом Вашингтоне - с личными наблюдениями, разговорами и посещением знаковых заведений американской столицы.

Большое спасибо главному редактору издания Светлане Ромашкиной!

Большая ошибка лояльных людей - это вера в то, что репрессивная система делит людей на своих и чужих по принципу каких-то симпатий, таланта, молодости или заслуг.

Им кажется: я не активист, не оппозиционер, не радикал. Я красивый, глупый, успешный, аполитичный, удобный, меня это вообще не касается. Я поддерживал, молчал, писал пост, танцевал, махал флажком, не мешал,значит, меня это не коснется.

Но авторитарные системы работают не так. Их логика не включает понятие справедливости или благодарности за лояльность. Их логика работает только вокруг контроля. Контроль - это власть. Контроль требует постоянной демонстрации силы, страха и постоянного напоминания, что никаких неприкасаемых нет.

Что в любой момент тебя могут унизить, посадить, наказать, лишить зарплаты, работы, заткнуть.

Потому что цель не только наказать тебя, но и напомнить другим правила игры.

Поэтому время от времени такая система жрет даже самых лояльных.

И хорошо если будет всего лишь лишение зарплаты или домашний арест с условным сроком.

Мы никогда не жили в условиях демократии, но происходящее сегодня во внутренней политике, судя по всему, перестало вписываться даже в базовые представления казахстанцев о политической норме. К такому выводу подводят результаты международного исследования Democracy Perception Index (DPI), согласно которому Казахстан занял последнее место среди 98 государств мира по уровню восприятия демократии.

В этом году исследование охватило свыше 94 000 человек в 98 странах (в среднем по 1000 онлайн-респондентов на страну, с учетом демографических квот). Итоговый индекс формируется на основе того, как граждане оценивают состояние ключевых институтов: выборов, свободы слова, верховенства закона, разделения властей и прозрачности госаппарата.

Ключевые пойнты

Как и в большинстве стран мира, в Казахстане преобладает высокий запрос на демократию - люди считают её важной или очень важной для страны. При этом главной целью демократизации граждане видят в улучшении качества жизни и рост благосостояния.

В актуальном индексе DPI Казахстан занял последнее, 98-е место. Мы оказались в группе государств с «очень негативным» восприятием политических процессов наряду с Россией, Кыргызстаном, Ираком и рядом других стран.

Самые провальные оценки получили свобода слова (−46), влияние выборов на политическое развитие (−32), прозрачность работы правительства (−59) и разделение властей (−53). Относительно неплохо выглядят лишь уровень информированности о политической системе (−3) и вера в ненасильственную смену власти (−7).

За последний год Казахстан вошел в пятерку стран с самым резким ростом страха перед нападением со стороны другого государства (вместе с Ливаном, Ираком, США и Россией).

Таким образом, данные DPI 2026 фиксируют системный разрыв между запросом общества на демократию и её реальным восприятием. Казахстанцы не верят ни в выборы, ни в суды, ни в возможность говорить открыто. При этом к привычным внутренним тревогам теперь добавляется отчетливое ощущение внешней угрозы.

Я свою карьеру делю на до и после обучения public policy research. Первый раз это была 10-месячная программа Фонда Сорос Казахстан для молодых исследователей в 2014 году. Та программа открыла для меня совершенно новый трек в карьере: я научился писать аналитические тексты, стал чаще публиковаться в медиа. Затем была работа в околого­сударственном think tank, а потом уже создание Paperlab, которая изначально задумывалась как лаборатория по public policy research (PaPeR).

Сейчас мы обучаем PPR всех наших стажёров, плюс я регулярно провожу тренинги по запросу разных организаций. Но давно зрела идея запустить полноценный курс. И вот совместно с AlmaU мы запускаем «Public Policy Analysis: от исследования к рекомендациям».

Это короткий курс для исследователей, учёных и экспертов из гражданского сектора. 60% времени — практика. Вы работаете над своей темой с первого дня: собираете данные между сессиями, пишете текст под руководством тренеров, проходите peer review и защиту.

Обучение будет оффлайн в Алматы на базе университета AlmaU. 3 недели, 5 очных дней (пятницы и субботы), индивидуальные онлайн-консультации между сессиями. На выходе у каждого участника — готовый policy brief по своей теме.

В группе 15–20 человек. Начинаем предварительно 10 апреля.

Чтобы узнать стоимость и другие детали — пройдите регистрацию по ссылке (желательно сегодня-завтра), после чего организаторы с вами свяжутся.

На днях один блогер сообщил, что на мужика, который критиковал Наурыз, завели уголовное дело. В комментариях - восторги. Это очень плохой симптом. Я не согласен с критикой Наурыза, мне этот праздник всегда нравился. Но дело не в этом. И даже не в свободе слова (хотя и в этом тоже, конечно). Дело в том, что у нас крайне низкий уровень гуманитарного образования, любая дискуссия сводится к нравится не нравится и сам дурак. Я понимаю, что автор того видео философский факультет Сорбонны не окончил.

Также могу понять страхи перед «исламизацией» (хотя сам их не испытываю - просто могу понять советского бедолагу). Но лично меня куда больше пугает крайне низкий уровень дискуссии в нашей стране. Споры по поводу «языческих» и авраамических праздников можно встретить везде, в любой стране и среде. Например, в русской среде можно встретить споры по поводу сжигания чучела на масленицу, часто настаивают, что это языческий обряд… НУ И ЧТО С ТОГО?!

Теперь что касается обвинений в исламизме и потенциальном терроризме (не того конкретного мужика, я его дело не видел, а в целом). Это все не исключено, ПОНЯТНОЕ ДЕЛО, но я считаю так. Если у кого бы то ни было не нашли взрывчатых веществ, огнестрельного оружия и карты метрополитена, а обвиняют в чтении «сомнительных» книг или в «неправильных»высказывания, то это не должно считаться экстремизмом и терроризмом.

Вместо того, чтобы всех подряд сажать за слова (а у нас за слова сажали или пытались посадить всех: нацпатов, вату, либерах, мусульман, атеистов, ВСЕХ), наши верхи лучше повышали бы уровень гуманитарного образования в стране. На уровне уже школ надо прививать интерес к дебатам, дискуссиям и плюрализму мнений. Что-то мне подсказывает, что они этого делать не будут, но мне захотелось это написать.

У Диккенса в «Повести о двух городах» мадам Дефарж сидит у дверей своей винной лавки и вяжет, просто вяжет, каждый день, ряд за рядом, стежок за стежком, и в её полотне зашифрованы имена тех, кого потом поведут на гильотину.

Роман начинается в 1775-м, а Бастилия падёт в 1789-м, и как будто четырнадцати лет достаточно, чтобы объяснить революцию. Но Диккенс уводит корни гораздо глубже: доктора Манетта бросили в тюрьму ещё в 1757-м, за тридцать два года до штурма, просто потому что он увидел лишнее. Его камера в Бастилии и есть главная метафора всего романа - несправедливость, которую заперли на ключ, не перестаёт существовать, она просто ждёт своего часа.

Диккенс написал свой роман в 1859 году, глядя на собственную Англию. Так почему в самой Англии революция так и не случилась, хотя давление было не меньше? Детский труд на фабриках, работные дома, которые Диккенс описал в «Оливере Твисте», чартисты, луддиты, бунты. Котёл свистел, и свистел громко.

Разница в том, что английские элиты раз за разом шли на точечные уступки ровно в тот момент, когда пар грозил сорвать крышку. Reform Act 1832 года расширил избирательное право не из великодушия, а потому что аристократия поняла, что лучше отдать часть, чем потерять всё. Потом ещё один в 1867, потом в 1884, и каждый раз это был минимально необходимый, но настоящий и необратимый сброс давления.

Французская аристократия, напротив, вела себя ровно как семейство Эвремонд у Диккенса - абсолютный отказ видеть реальность, абсолютная уверенность, что так будет всегда, и когда Людовик XVI наконец созвал Генеральные штаты в 1789-м, полотно Дефарж было уже довязано.

Когда я думаю об этом в контексте Казахстана, параллель напрашивается сама собой. Что мы имеем? Сырьевая модель на месте, распределение ренты непрозрачно, Нацфонд тает, средний класс тонкий и зависимый от государства, а молодёжный бугор (огромная когорта до 30 лет) входит в рынок труда, где их никто не ждет. Это классический рецепт из тех, что описывает Джек Голдстоун в своей теории революций: фрагментация элиты + молодёжный навес + фискальный стресс = Қантар 2.0.

Структурные причины первого Қантара не устранены, а некоторые усугубились. Молодёжь, которая в 2022-м выходила на улицы, за четыре года стала не моложе, а злее и опытнее. Государство нарастило силовой аппарат и инструменты контроля, от цифрового мониторинга до реструктуризации того-самого силового органа. Однако это не предотвращает протесты в долгосрочной перспективе (Диккенс именно об этом), но существенно повышает порог для стихийного выхода на улицу.

Если второй раунд случится, он может быть либо более организованным (и тогда это уже другой уровень угрозы для системы), либо ещё более хаотичным. Казахстан в этом смысле находится в неприятной точке: слишком много давления для покоя, слишком мало гражданской инфраструктуры для управляемого протеста..

Самый честный вопрос, который можно задать себе: что именно изменилось в системе, а что просто переименовали? Потому что если несправедливость снова заперли на ключ, а не разобрали по частям, то кто-то где-то уже снова тихо вяжет.

Результаты референдума создают тягостное дежавю. Очередные «выборы» без выбора и цифры, которые сами себя разоблачают. Даже для приличия не постарались сделать их правдоподобными. Как говорится, рисовали они, а стыдно мне...

Ниже - моя вторая колонка о новой Конституции (выше - предыдущая). Пишу, в принципе, очевидные вещи и пытаюсь называть их своими именами. Заодно осознал: такие тексты для меня - это еще и способ справиться с фрустрацией, которая неизбежно накрывает при анализе нашей действительности.

"...За этими маневрами просматривается и личная эволюция Токаева-политика. До прихода к власти он был прежде всего дипломатом и технократом, причем не особенно публичным. Но за годы президентства, и особенно после беспорядков января 2022 года, Токаев определился с собственным видением государственного устройства. Это видение не уникально для постсоветского пространства: концентрация власти, подавление автономных политических центров, ставка на лояльную бюрократию вместо независимых институтов. Новая Конституция закрепляет эту систему как политическое наследие президента Токаева.

В этом смысле показательна формула «Закон и порядок», впервые озвученная Токаевым в послании 2024 года и впоследствии ставшая центральной в его политическом курсе. Лозунг отражает не только правоохранительную логику, но и определенную философию власти, где государство выступает главным арбитром общественной жизни, а стабильность ставится выше свободы. Теперь эта формула будет закреплена в преамбуле Конституции и превратится в элемент официальной идеологии".

Четыре года реформ после Қанды Қаңтар не привели к обещанным переменам и не сняли запрос общества на кардинальную смену курса развития страны. Власти вынуждены постоянно запускать новые инициативы и даже переписывать Конституцию, но делать это так, чтобы сохранить существующую архитектуру. Социолог Серик Бейсембаев рассказывает в своей колонке, почему реформы вновь свелись к бюрократическим инициативам, а казахстанцы по‑прежнему ждут реальных изменений, которых новая Конституция не обещает

К 2025 году разрыв между реформенной риторикой и реальностью стал настолько очевидным, что латать его точечными инициативами уже не получалось. Ответом стал перезапуск всей системы через «новую» Конституцию. Формально это объясняется упразднением сената и переходом к однопалатному парламенту. На деле за этим стоит несколько задач одновременно.

Первая — транзит. Срок полномочий Токаева истекает в 2029 году, и новая архитектура власти должна обеспечить управляемую передачу. Институт вице-президента, расширенные полномочия по назначениям, усиление президентского контроля над судами и силовыми структурами — всё это страховочные механизмы на случай турбулентности.

Но есть и вторая задача, о которой говорят меньше. Новая Конституция — это попытка восстановить легитимность, которую не удалось удержать через «Жаңа Қазақстан». Когда четыре года реформ не дали ощутимого результата, режим объявляет символический перезапуск. И новый Основной закон должен сигнализировать, что всё предыдущее было подготовкой, теперь начинается настоящее. Только вот, судя по нашим опросам, больше 70% казахстанцев всё ещё ждут масштабных и решительных перемен. И новая Конституция, как и все предыдущие реформы, на этот запрос не отвечает.

Конституция для режима: что изменилось и зачем

Гинсбург и Хук в книге How to Save a Constitutional Democracy описывают то, что они называют "конституционным регрессом", когда изменения в тексте основного закона используются не для расширения прав граждан, а для легализации уже сложившейся концентрации полномочий у исполнительной власти. Так ли это? И что же интересного вообще выносится на референдум 15 марта?

Все комментировать не буду, уже хватает комментариев как будто, особенно про Сенат.

Избирательная система возвращается к чисто пропорциональной. В 2022 году система уже менялась в другую сторону. Была пропорциональная, стала смешанная, добавились одномандатные округа, что давало избирателю конкретного депутата от конкретного региона. Новый проект убирает это. Выборы в Курултай проходят исключительно по партийным спискам, кто именно попадёт в парламент решает партийное руководство. А партийная система в Казахстане конкурентной не является, мягко говоря.

Уполномоченный по правам человека теперь назначается президентом. Раньше его избирал Сенат. Теперь Сенат ликвидирован, назначение переходит к президенту, и неприкосновенность омбудсмена снимается с его же согласия. Орган, который по определению должен быть независим от исполнительной власти, теперь полностью от неё зависит и в назначении, и в защите. Удобно.

Основания для ограничения прав и свобод расширяются, и это касается в том числе свободы слова напрямую. В действующей редакции права можно ограничивать в целях защиты конституционного строя, прав других граждан, здоровья и нравственности. В новом проекте к этому добавляется "национальная безопасность" без определения, конечно же. Разрешенных мирных собраний можете ожидать 0 штук в последующие годы. Если только от Жаңа адамдар.

Одновременно меняется статья о свободе слова: исчезает чёткая позитивная формулировка "каждый имеет право свободно получать и распространять информацию", вместо неё появляется ограничение, что свобода слова "не должна посягать на честь и достоинство, нарушать общественный порядок". Формально цензура по-прежнему запрещена. Только вот честь и достоинство — субъективная категория, и любой может заявить, что его задели.

Определение брака закрепляется конституционно (Почему-то так мало об этом говорят, а мне это показалось особенно интересным). Статья 30: "брак — это добровольный и равноправный союз мужчины и женщины." Раньше такого определения в Конституции не существовало вообще. В том же году вступает в силу закон о запрете "ЛГБТ-пропаганды". Всё сходится, особенно если читать это рядом с расширением оснований для ограничения прав через "нравственность общества" и "национальную безопасность". Конституционное закрепление определения брака означает, что изменить его теперь можно только через референдум. Установили замок, так сказать.

Вся эта реформа строилась на допущении, что люди не разберутся. Уровень осведомлённости о том, в чем ценность конституции, в среднем невысокий — и не только в Казахстане, а в мире в целом, и это удобно цитировать как оправдание. Особенно удобно в стране, где только треть населения удовлетворена своим финансовым положением, и где вопрос того, что кушать и как заплатить за коммунальные услуги, объективно важнее, чем разбирать разницу между пропорциональной и смешанной избирательными системами.

Но люди не обязаны читать юридические тексты, чтобы чувствовать, когда что-то делается не для них. Президент называет новую конституцию «прочной основой будущего». В этом он прав. Для режима точно прочная.

Нам не дали провести опрос по референдуму, но и без него понятно, что Акорда не смогла «продать» казахстанцам новую Конституцию. Люди понимают, что за этими «историческими» изменениями ничего нет, кроме банальной концентрации президентской власти и укрепления политического режима.

Показательно, что политтехнологический приём с «компромиссным» пунктом о казахском языке не сработал. Казахскоязычная часть общества так и не осталась довольна этими поправками и за новой Конституцией закрепился «антиказахский» имидж, и это уже никак не исправить. При этом главная претензия связана с отказом от системы сдержек и противовесов, сверхполномочиями президента и переходом на пропорциональную систему выборов, которая лишает граждан полноценного политического участия.

Такая картина хорошо согласуется с результатами нашего исследования политических ценностей. Мы уже говорили, что запрос на демократизацию фиксируется практически во всех социальных сегментах. Исключение составляют разве что авторитарные лоялисты — но их доля не превышает 20%.

Судя по тому, как развиваются события, референдум пройдёт в режиме максимальной «безопасности», и любая критика, как и любая организованная активность, будет последовательно подавляться. Акорда сделает всё, чтобы голосование выглядело управляемым и предсказуемым.

Только вот эффект от принятия Конституции таким способом, скорее всего, окажется таким же, как от переименования Астаны в Нур-Султан. Такое же произвольное решение, принятое вопреки общественным ожиданиям. Но как Астана вернула своё название, так и у Конституции, написанной для режима, а не для граждан, жизнь будет короткой.

Тем самым вывод очевиден: этой конституционной авантюрой Акорда растрачивает последние остатки своей легитимности. Причём делает это собственными руками — торопливо, неловко и изображая «силу», которая на самом деле лишь демонстрирует слабость.

Наткнулся на опрос Gallup про отношение разных стран к Украине и России. По их данным казахстанцы выглядят скорее пророссийскими: 30% выбирают Россию, 20% — Украину. Это расходится с нашими данными по DEMOSCOPE, где поддержка Украины в нашем обществе было выше, чем России.

Два момента, которые объясняют это расхождение.

Первое — формулировка вопроса. Gallup спрашивает об «одобрении деятельности руководства», а не об отношении к стране в целом. Здесь неизбежно накладывается отношение к личности лидера. Поддержка Украины не всегда означает симпатию к Зеленскому, и наоборот.

Второе — методология сбора данных. Gallup, согласно их документам, проводил личные интервью (face-to-face). По нашему опыту, в Казахстане этот метод дает сильное смещение по языковому признаку. Интервьюерские сети у нас преимущественно русскоязычные — найти казахоговорящих специалистов трудно даже в южных регионах. Наши исследования показывают, что именно язык является ключевым фактором: казахоязычные респонденты гораздо чаще поддерживают Украину. Уверен, если заглянуть в выборку Gallup, там обнаружится серьезный перевес в сторону русскоязычных.

Последний раз мы проводили опрос по Украине в прошлом году. С тех пор цифры, думаю, кардинально не поменялись.

Ожидаемая, но все равно очень неприятная новость: Казахстан ухудшил позиции и занял 96-е место в Индексе восприятия коррупции.

“Это не просто рейтинг, а показатель доверия к государству. Когда антикоррупционные функции концентрируются в закрытых силовых структурах, (на фоне непрозрачного расформирования антикоррупционного органа и передачи его функций КНБ) борьба с коррупцией рискует превратиться в кампанию без независимого надзора и подотчетности”, - говорится в заявлении общественного фонда Transparency International Kazakhstan.

Мы на сто процентов согласны с этой оценкой.

Понимаем, что Антикор, как отдельная служба, не блистал успехами в последнее время, но передача антикоррупционных функций в закрытое силовое ведомство точно не повышает уровень общественного доверия.

Более того в отличие от Антикора у КНБ нет навыка вести публичную дискуссию на тему прозрачности и подотчетности госорганов (это НЕОТЪЕМЛЕМАЯ часть успеха в борьбе с коррупцией). То есть мы видим, как эта важная тема просто уходит с политического дискурса. При этом перед правительством ставят задачи по подъему экономики, и тут возникает вопрос: возможно ли одно без другого?