kazgoodgovernance

Вот мне не дает покоя два кейса. В истории с министром соцзащиты Ертаевым, в кейсе с телегой в адрес министра просвещения Сулейменовой есть одна и та же проблема. Девальвация позиции во власти. Из-за кейса матери-курьера граждане начали требовать отставки министра, так как ни решение, ни коммуникация его людей не устроила. В кейсе "телеги" на Сулейменову вообще классика нашего госуправления -- мы не довольны, что нас уволили.

Если у политического государственного служащего нет какой-то автономии решений, если у него нет совсем никакого права на ошибку -- особенно в коммуникации, то что тогда они будут делать? Правильно, НИЧЕГО. У нас найм каждого государственного служащего зарегулирован максимально -- в борьбе с командными перемещениями и текучкой кадров, наша система забрала почти все рычаги управления аппаратом у министров и вице-министров, и отдала в АДГС. Там и ответственные секретари были, и руководители аппаратов. Командные перемещения это зло, это прямая манифестация патронажной системы. Но нельзя совсем отказывать принципалам в возможности наказывать и влиять на агентов.

Я тоже родитель и мама школьницы. Я тоже не понимаю систему СОР и СОЧ. Я всем сердцем за то, чтобы убрали предмет "Русская литература" и заменили на "Мировая литература". Я также резко против передачи школ в местное подчинение. Это все разные кейсы, по которым нужно проводить предметную дискуссию, а не раскачивать охлократические приемчики.

Глава государства

«Курултай – важнейший символ Нового Казахстана.

Поэтому в его состав должны войти истинные патриоты, инициативные и государственно мыслящие личности – то есть лучшие из лучших. Ведь именно по работе Курултая народ будет оценивать, насколько результативными оказались реформы.

В этот важный момент я хочу еще раз выразить искреннюю благодарность руководству и депутатам Сената и Мажилиса за добросовестный и упорный труд на благо страны. Вы смело поднимали насущные проблемы народа, последовательно отстаивали национальные интересы.

Новый этап – это время новых возможностей. Думаю, что ряд депутатов перейдет в состав Курултая и продолжит трудиться во благо страны.

Считаю, что и в Қазақстан Халық Кеңесі должны быть такие квалифицированные граждане, как вы».

Вспомнила такой интересный момент из поездки в Алатау. Я спрашивала у респондентов "А где у вас центр поселка", и они часто показывали на дорогу -- автомагистраль А3 Алматы / Конаев. Это такая ментальная география получается. Вдоль дороги у них лучшие кафе-ретсораны, торговые ряды и точки, административные здания тоже. Здесь ментальный центр проходит вдоль линии движения: место, откуда можно уехать, куда приезжают автобусы, и где проходит основной поток людей. И город сам вытянут -- посмотрите на разделение на 4 зоны.

Эта особенность переносится и в Генплан города. Город-жила. Нет закрытого центра посередине - как цитадели, не восточный базар-рабад, а город-коридор.

Вопросики возникают.

Где размещать ЦОН? Где размещать адмцентр? Сейчас они уже адаптируются под новые реалии -- например, разделили акимат. Часть сидит в Жетыгене, а часть -- в Коянкусе (оч близко к Алматы). А вот как ставить ЦОНы в таком растянутом городе у нас еще не понимает госмашина. По нормативам им не положено второй цон. Видимо, тут уже Администрация города будет изобретать что-то.

Это задел для истинной полицентричности -- то, что у нас пытается сделать Алматы, у которой в ментальной географии есть жесткий золотой квадрат, верх низ и прочие вещи, которые я даже не считываю. В Алматы у меня из-за этого топографический кретинизм. А в Алатау как-будто нет этого ограничения территориально и ментально. Вот приеду туда через десять лет и еще раз спрошу у жителей: Где у вас центр?

Еще мне не понятно, будет ли А3 улицей или все же республиканской трассой? Это разные стандарты инфраструктуры и скоростного режима. Как в современном городе выглядит городской пешеходный переход через автомагистраль?

В общем, уже понятно, что "полицентричность" и город-коридор административно дороже обслуживать. Два ЦОНа, два акимата. Более распределнная сеть ФАПов и школ, детсадов и прочее.

Жаннат Дубирова освобождена от должности вице-министра промышленности и строительства.

Ее досье - здесь

Дмитрий Мун освобожден от должности вице-министра искусственного интеллекта и цифрового развития

Его досье - здесь

@kazinform_news

Люди не понимают, что у государства по определению нет одного очень «хорошего» и быстрого решения для ситуаций, когда происходит такой очевидный социальный фейл. Забрать ребёнка у матери и отправить в Дом малютки? Забрать мать с ребёнком в кризисный центр? Предложить её мужу встать на учёт как безработному? Выдать семье социальное жильё, сдвинув кого-то другого в очереди? Назначить ещё одно пособие?

Большинство государственных инструментов рассчитано либо на крайние ситуации — угрозу жизни и здоровью ребёнка, насилие, фактическое разрушение семьи, либо на типовые категории получателей помощи. Государство не должно глубоко вторгаться в частный мир семьи только потому, что увидело фотографию в соцсети.

Но отсутствие простого решения не оправдывает публичную коммуникацию министерства. Здесь есть ещё один важный момент. В нашем общественном сознании очень глубоко укоренена коллективная ответственность за матерей, детей и стариков. Казахов такие истории особенно триггерят: мы воспринимаем увиденное не как чужую частную проблему, а как некую проблему «нашу». Это сталкивается с тем, как казахи сами себя как нацию определяют. Но они не могут или не понимают, как помочь лично, и тут происходит ментальный перенос на государство. Отсюда и public outcry: это «наша» проблема, государство обязано её решить.

Поэтому, что не говори про личную ответственность и выбор, конкретно у нас сейчас государственным органам нужно реагировать на этот триггер. Очень хорошо это видят акиматы. Они сразу говорят "берем ситуацию в работу". Потом предлагают много мелких решений -- быстро найти семью, проверить, не существует ли угрозы для матери и младенца, продуктовые корзины, оформление АСП и так далее.

Я очень надеюсь, что эта мама получит помощь, так или иначе.

Скоро у нашего государства больше не будет больших денег.

Это из категории "я это знаю, но не могу доказать".

Надо просто принять и готовиться к такому повороту. Потому если ваш жизненный проект как-то связан с деньгами госсектора, думайте.

Больше не будет второго Назарбаев университета, последнее, что они успеют сделать, скорее всего, это новый ИИ-университет и цифровая трансформация. Не будет такой стройки как Астана и Туркестан. Соотношение пенсионеров и детей к работающим уже привело к тому, что чем квалифицированнее кадры, тем дороже они обходятся. А их производительность ограничена бизнес-средой и объемом экономики.

Сейчас Минфин завершит свою цифровую трансформацию и начнет считать деньги. Если не будет совсем оголтелого разгильдяйства со стороны upper-middle политических госслужащих, то это упорядочит потоки финансирования.

Социальная политика тоже под прицелом. Вот эта ситуация с молодой матерью на доставке с ребенком на руках и реакция Министерства показательная. Я понимаю, почему Министр так сказал -- они открыли "Цифровую карту семьи" и действительно увидели эти все данные. Очень технократично. Но дальше не хватило политического чутья, и понимания, что у людей огромное искажение в восприятиии соцподдержки государства. "Сильное государство", патернализм, разбрасывание бюджетными деньгами и авторитарные методы управления формируют явные ожидания со стороны людей, что им тоже что-то положено.

Ре-централизация, цифровизация решений и поддержка базового минимума инфраструктуры жизнеобеспечения. Хорошо это или плохо, сказать сложно.

Мне прислали интересный вопрос.

Cабина, здравствуйте! А что вы скажете по этой новости? https://t.me/der_kzlg/1181

Насколько вообще лагеря и завоз нелегалов в них возможен в КЗ?

Не в первый раз в нашей истории какой-то иностранный политик, глядя на карту Казахстана, думает, что земли там навалом и можно туда переселить каких-то лишних или неудобных людей -- и нормально будет.

Но фактически это не так. Во-первых, климат. Во-вторых, люди другие. Если даже мы допустим, что некоторую партию нелегалов к нам привезут, я очень бы опасалась за их безопасность. Молодые здоровые мужчины без документов и защиты, прекрасный трудовой ресурс что сказать. Придется всерьез охранять, чтобы и мигранты не разбежались, и снаружи чтобы их не обижали. Ну то есть какой-то современный Карлаг строить. Зачем нам это надо?

Если серьезно, мы только в самом начале своего пути как big migration destination. Ещё нет политики внятной по ассимиляции, по мониторингу внутренней миграции. Только сейчас БНС получил данные моб операторов, только сейчас биометрия и управленческие компетенции развиваются. Тут у нас два кейса надо изучать: кандасы, релоканты. Плюс когда речь о совершенно иных людях -- и культурно, и фенотипически, все ещё сложнее.

Главные знания исследователей невозможно передать через учебники. Их приходится перенимать.

Кажется, что наука держится на том, что можно изложить: на учебниках, формулах, методичках, разделе Methods в статье. Прочитал, понял, повторил — и умеешь. По этой логике хороший PhD — это тот, кто прочитал больше правильных книг. Но всякий, кто работал в науке, знает, что это не так, и зазор между «знать, как делается» и «уметь делать» куда шире, чем кажется со стороны.

Фридрих Хайек, экономист и нобелевский лауреат, всю жизнь думал об одном вопросе: почему ни один плановый орган не способен управлять экономикой так же хорошо, как это делает рынок без единого центра. И ответ он нашёл в природе самого знания. Важнейшее знание в обществе, утверждал Хайек, рассеяно и неявно: оно не лежит сводом правил, а живёт в головах тех, кто на месте, в виде чутья, привычки, реакции на частность. Никакой центр не сможет собрать это знание в единую таблицу, потому что сами его носители зачастую не способны его сформулировать.

Майкл Поланьи, химик, ставший философом науки, довёл эту мысль до знаменитой формулы: «Мы знаем больше, чем можем сказать». Так Поланьи сформулировал идею неявного знания (tacit knowledge) — знания, которым мы пользуемся, но которое не можем полностью выразить в виде правил. Мы узнаём лицо в толпе, но не способны описать словами, как именно мы его узнали. Знание есть, а правила, по которым оно работает, записать невозможно.

В науке неявное знание — скорее правило, чем исключение. Как почувствовать, что задача поставлена неправильно, ещё до первого расчёта. Когда упереться в эксперимент, а когда бросить его и не жалеть. Почему результат, формально верный, всё равно «пахнет» не так — и это раздражающее ощущение оказывается важнее трёх страниц вычислений. Ничего из этого не найдёшь ни в одном учебнике. Такие вещи просто не существуют в форме явных правил. Они приобретаются только через практику — так же, как невозможно по инструкции научиться держать равновесие на велосипеде.

А раз так, то и передаётся оно единственным древним способом — не через текст, а от человека к человеку. Подмастерье веками учился не по трактату, а стоя рядом с мастером и делая то же, что он, пока навык не становился второй натурой. PhD — та же мастерская, как её ни назови наукой. Поэтому выбор научного руководителя и культура лаборатории решают больше, чем весь список прослушанных курсов: курс даёт то, что и так записано в книге. Руководитель передаёт то, чего в книгах нет и, возможно, никогда не будет. Знание, которое делает исследователя исследователем, почти невозможно записать.

Это же объясняет и тоску первых лет PhD, которую почти каждый принимает за свою личную несостоятельность. Кажется, что вокруг все понимают правила игры, а ты один — нет, и хочется сделать вывод, что просто ошибся дверью. Но на деле происходит другое: медленно, незаметно, по крупице в тебя оседает то самое неявное знание, и быстрее этот процесс идти не может. Его нельзя выучить за выходные, потому что его нельзя прочитать. Можно только пробыть в нём достаточно долго.

Поэтому, если в начале пути тяжело, стоит перестать спрашивать «почему я до сих пор не разобрался» и спросить иначе: «Достаточно ли я ещё пробыл рядом?». Книгу можно прочитать за ночь. Ремесло набирается только временем — и эта медленность единственный способ, которым оно вообще передаётся. Часто учишься не тому, что руководитель говорит на семинаре, а тому, как он морщится, глядя на твой график. FIN.

Страх перед технологиями часто иррационален

Каждый раз, когда появляется новая мощная технология, у общества включается один и тот же когнитивный скрипт: "это уничтожит работу, мозг, людей и привычный порядок". AI сейчас просто очередная серия этого сериала.

Психологи и социологи уже описывают целый набор искажений, которые подливают масла в этот огонь

есть крупное исследование о том, что сопротивление технологиям лучше всего объясняется не объективными рисками, а статус‑кво (лучше удерживать старое, даже если новое объективно выгоднее, потому что мозг думает, что так безопаснее)

негативизм (мы переоцениваем угрозы и недооцениваем выгоды, так мозг пытается держать ситуацию под контролем, это эволюционный механизм, человеческий организм - это система настроенная на выживание)

алгоритмическая аверсия - это склонность недоверчиво относиться к решениям машин, даже когда они статистически точнее. Крупное исследование на эту тему.

Технофобия сильно связана с низким уровнем образования. То есть люди боятся просто потому, что не знают, как этим пользоваться.

Люди боялись и раньше: паровых машин, прививок, электричества, компьютеров, "которые облучают радиацией" и т.д.

В чем здесь загвоздка? Все это не значит, что рисков нет. 100% гарантии дать не может никто. НО! Важно не впадать в крайности, боясь технологий, а задаваться вопросами "Где именно эти риски?". История технологий показывает неприятную, но полезную мысль: человеческий мозг почти всегда переоценивает немедленный вред от новой технологии и недооценивает медленные структурные изменения и AI, судя по исследованиям, здесь не исключение, а просто новый пример.

Что будет, если принятая на днях Указом Президента стратегия "Digital Qazaqstan 2029" будет реализована хотя бы наполовину?

Сама стратегия достаточно в общих чертах описывает те изменения, которые наша цифровая бюрократия намерена претворить в жизнь. Стратегия очень целостная -- есть принципиальный подход, где государство выступает как архитектор и регулятор, а рынок растит платформы и продукты. Там есть моменты, которые не понятны методологически, но это уже очень тонкая специфика.

Вернемся к вопросу и ответу на него. Главным результатом станет не сама цифровизация и даже не искусственный интеллект повсюду, не какая-то принципиально новая экономика. Главным результатом этой стратегии станет изменение самого формата государства для нас с вами. Когда будете читать -- и про цифровизацию отраслей, и про человеческий капитал, и про налогообложение -- это все про трансформацию администрирования, которое и есть суть раьоты государственного аппарата.

То государство, которое есть у нас сейчас, это все еще продукт индустриальной эпохи. Оно построено вокруг ведомств, процедур и распределения полномочий. Стратегия же пишет

Государственный аппарат функционирует как совокупность вертикально организованных ведомственных институтов. При этом реальные жизненные ситуации граждан и экономические цепочки носят горизонтальный и сквозной характер. Это расхождение между архитектурой государства и логикой жизни привело к тому, что цифровые решения исторически развивались как отражение отдельных функций органов власти, а не как единая платформа управления жизненными сценариями и экономическими процессами.

И там пошла уже логика стратегии, в которой государство постепенно начинает рассматриваться как среда данных, платформ и алгоритмов, работающих вокруг жизненных ситуаций граждан и экономических процессов. Это все подается под соусом "человекоцентричности"

В этом контексте гражданин рассматривается не как пользователь отдельных услуг, а как субъект непрерывного жизненного цикла – от дошкольного развития до профессиональной реализации и активного долголетия.

Это упрощение, редуцирование гражданскости до "пользователя услуг" или действующего лица в некой жизеннной ситуации для технократов обычное дело, и наверно это им простительно. Такая вот у них встроенная логика. Но такие как мы с вами можем протянуть эффект от реализации этой стратегии немного дальше. Уже сейчас можно обсуждать не только технологии, но и адаптацию ключевых институтов в условиях развития алгоритмического государственного управления.

Во-первых, под ударом окажется местное самоуправление и децентрализация. Классическая логика децентрализации базируется на том, что местный уровень обладает лучшей информацией о происходящем на своей территории. Однако цифровые платформы и данные постепенно устраняют это информационное преимущество. Поэтому вопрос передачи функций на места очень сильно изменится уже в ближайшее время. Местные начальники окажутся в позиции бухгалтера из анекдотов про ИИ: "Все делают технологии, а меня держат на зарплате из-за возможности поругать" (ответственность у нас по закону все равно на человеке).

Во-вторых, надо поднимать значимость публичной политики. Чем больше государство автоматизирует операционные процессы, тем меньше точек контроля, и тем выше становится значение публичной политики. Алгоритмы могут помочь распределить ресурсы, выявить риски и оптимизировать процессы. Но они не способны определить общественные приоритеты. Какие цели считать важными? Как измерять справедливость? Где проходит граница между эффективностью и равенством?

Алгоритмы деполитизируют решения госаппарата, но мы с вами не просто "пользователи госуслуг". У нас не только кошелек и ЭЦП, у нас есть мнения и ценности. Есть понимание, как правильно жить в своей стране. Поэтому нужно нормально организованное пространство формирования политического спроса и защиты публичных интересов.

В-третьих, система сдержек и противовесов изначально построена вокруг процедур. Аудиторы, прокуратура, суды и контрольные органы проверяют, были ли соблюдены правила, сроки и регламенты. Но